28 февраля 2021  04:17 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Земля людей: Англия

 
Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Человек, вдруг встретив старого знакомого, всегда громко выражает свое удивление. Вот так же удивился и, увидав парламент на Темзе, джентльменов в серых цилиндрах — на улицах, двухметровый бобби на перекрестках и всякое такое. Для меня было настоящее откровение, что Англия в самом деле Англия.

                                                                                                                                                                                                          Карел Чапек. «Письма из Англии»

 

У этой страны много названий, но каждый понимает, о чем идет речь, какое бы название вы ни употребили. Самое официальное: Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии. Оно охватывает оба острова — и Британию, и Ирландию, точнее — самую северную ее часть.

Великобритания — это уже только один остров, зато на нем сразу три исторические области: собственно Англия, Уэльс и Шотландия. Причем, еще не так давно в Уэльсе большинство населения говорило только на кельтском валлийском языке и плохо владело английским. В Шотландии же люди на низинах изъясняются на — шотландском диалекте того же английского (некоторые горячие патриоты даже считают его отдельным языком), а горцы — на гэльском, близком к тому, на котором говорят в Ирландии (правда, английский и там преобладает). Зато в Шотландии мужчины носят юбки, чем и прославились по всему миру.

Наконец, очень часто можно сказать просто Англия, и всем опять-таки будет понятно, хотя шотландцы, валлийцы, а тем более ирландцы (северные), будут несколько обижены. Территория Великобритании 244 100 квадратных километров. Столица — Лондон, что, впрочем, знают все, но мы не имеем права об этом не упомянуть. Во главе государства стоит (сейчас) королева, и ее День рождения — 13 июня (на время ее правления) — национальный праздник страны.


Государственный язык — английский. А уж, чтобы быть совсем точными, — английский английский. Не надо его путать с американским английским, канадским, австралийским, новозеландским и — уж тем более — с индийским английским, с многочисленными вест-индскими и африканскими. Хотя в письменной форме это все одно (и почти одно) и то же.

Вроде бы об Англии мы знаем немало: и о любви британцев к своему дому («мой дом — моя крепость»), и об обязательной овсянке на завтрак, и даже о том, что царь Петр Великий побывал в этой стране. Но, как часто бывает, общеизвестные истины при ближайшем рассмотрении оказываются не такими уж и небесспорными. Хотя здоровое ядро в них есть. Обо всем этом и о многом другом вы прочитаете в этом номере журнала.


Да, последнее: денежная единица страны — фунт стерлингов (хотя по-английски это не фунт  и не стерлинги, а «pourd»). Он состоит из 100 пенсов. (Хотя совсем еще недавно он состоял из некруглой цифры.)

Без скобок, где мы дополняем, объясняем, а то и опровергаем только что сказанное, в рассказе об Англии не обойтись.

 

 Три адреса

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Дом для жителей туманного Альбиона — это все. О собственном доме начинают мечтать чуть ли не с пеленок. Вся жизнь англичанина — дом, паб, камин, садик на заднем дворе. Дом — это и непременное условие успеха, и просто образ жизни. Сугубо частной жизни.

Когда я вспоминаю Англию, в первый момент встает  перед глазами море. Великолепное, торжественное, холодное море и много-много чаек, облепивших прибрежные камни и важно вышагивающих по песку. Море, в котором плещутся у берега только дети, а взрослые, замерев в щедро раскиданных по всему берегу шезлонгах, подставляют свои лица неяркому солнцу.

И веками стриженная английская трава в парках. По ней можно ходить — сойти с дорожки, переступить бордюр и подойти поближе к цветочной клумбе. На ней можно лежать — отдохнуть, почитать книжку, съесть сэндвич, в конце концов, помечтать, растянувшись поудобнее.

И дома, дома. Разные — и дворцы, и лепящиеся боками друг к другу раскрашенные в разные цвета части длинного-длинного строения, порой занимающего всю улочку; и гордо вознесенные на холмы особняки, и скромные постройки за невысокими оградами, с которых на улицу свешиваются с кустов гроздья тонко пахнущих роз или сочные иссиня-черные ягоды спелой ежевики. В Лондоне на Бэйсуотер-стрит я видела самый крошечный лондонский дом чуть более двух метров шириной (но, конечно, несколько этажей, и кухня, и все прочее). История его такова — когда-то давно на этом месте был переулок, и школяры часто устраивали в нем драки, беспокоя жителей домов. Тогда кто-то решил вопрос кардинально — перегородил переулок, поставив дом. Узкий-узкий, как пенал.

Дом для жителей туманного Альбиона — это все. О собственном доме начинают мечтать чуть ли не с пеленок. Вся жизнь англичанина — дом, паб, камин, садик на заднем дворе. Дом — это и непременное условие успеха, и просто образ жизни. Сугубо частной жизни.

Первая хозяйка

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Курортный город Борнмут, раскинувшийся на побережье, буквально утопает в цветах. Он только что получил первое место в Англии как садовод, и, несомненно, справедливо. С моря дул легкий ветерок, в прибрежном парке белки бесстрашно пересекали дорожки, а на траве, расцвеченной яркими пятнами клумб, то тут, то там небольшими группками отдыхали люди. В павильоне, слегка возвышающемся над землей, играл небольшой оркестр.

Мы приехали с сыном на месяц учить английский. В администрации школы мне дали адреса: сын должен был отправиться в пансион, а я — в английскую семью. Хозяйку мою звали Рут. Попала я к ней случайно — мы на неделю опоздали, и комната, предназначенная мне, оказалась занята. Меня направили к Рут. И был оттенок — как бы извиняясь. И просили сказать, если будет что-нибудь не то. Я не обратила внимания. Что могло быть «не то»! Я была в Англии. Светило солнце. Чистые стекла окон и дверей — стеклянных дверей! — маленьких очаровательных домиков отсвечивали в глаза. Жизнь была прекрасна.

Сначала я отвезла сына. Пансион был в чудесном зеленом парке с футбольным полем, кортами и открытым бассейном. Кто-то купался, кто-то гонял по дорожкам на велосипеде (обязательно — для безопасности, в шлеме, вообще-то в нем кататься было жарко, жаловался потом мне сын, но это правило выполнялось неукоснительно). Нас отвели в его комнату — десять кроватей, заправленных обычными, вроде наших, одеялами. Мебели минимум. Сумки под кроватями. Теперь это был его дом — правда, не слишком надолго. Итак, я сдала сына воспитателям: бросила кутенка в воду, — не приходите хоти бы дня три! — напутствовали они меня. И я поехала к Рут.

Ей было лет пятьдесят. Сухопарая, светловолосая, с тонкими губами. Она отвела меня в мою комнату, и первое, что бросилось в глаза, — свод правил, вывешенный на стене. Их было штук десять. Около некоторых стояли восклицательные знаки — один, два, три. Я ощутила легкое беспокойство.

Двигаясь по дому. Рут не переставала говорить. Кажется, я попала в светский дом. Ужин накрывали в гостиной, на скатерти, с сервировкой, претендующей на изысканность. Кроме меня, в доме жила молоденькая испанка, и Рут обожала разговаривать с ней об Испании, Россия ее не интересовала — она представлялась ей чем-то далеким, и, без сомнения, опасным — чем-то вроде Бермудского треугольника.

— У вас, конечно, есть дом? — спросила она меня в первый же вечер за ужином.

Я вынуждена была признать, что дома у меня нет. До этой минуты я никак не ощущала его отсутствия. Но из чувства патриотизма, помню, в тот момент мне остро захотелось, чтобы он был. Увы. Была квартира, правда, в центре города. Двухкомнатная. Муж. Ребенок.

— Значит, вы едите в той же комнате, где спите? — прикинув мою ситуацию в уме, спросила Рут с неподдельным ужасом.

Я мучительно раздумывала, что бы ей ответить, не ударив лицом в грязь и не уронив честь родной страны. Что, если я признаюсь ей, что обычно мы едим на кухне, а когда принимаем много гостей, мебель из одной комнаты перебрасываем в другую? Не повредит ли это репутации моей Родины? В итоге я позорно промолчала, предоставив ей думать что угодно.

Жилище Рут было небольшим — собственно, это была часть длинного, во всю улицу, дома с отдельными входами. И с крохотным садиком на заднем дворе. Но Рут вела себя так, словно это дворец. Не знаю, может быть, я в конце концов привыкла бы к ее чопорности и холодности, но окончательно испортила наши отношения моя привычка каждый день мыться. Душа у Рут не было, что само по себе было неприятно. Чтобы помыться, нужно было попросить Рут включить колонку и нагреть воды. Это каждый раз стоило ей четырех фунтов, сообщила мне Рут. После этого Рут наливала ровно половину ванны, и эту воду нужно было разбавить холодной (о споласкивании и речи быть не могло).

Потом уже я узнала, что вода в Англии, действительно, предмет особой экономии. Она очень дорога. Соученицы на курсах рассказывали мне, что если задержаться под душем, то хозяева начинают стучать в дверь. Однако о такой экономии, доходящей до абсурда, как у Рут, я не слышала ни от кого, и больше нигде с таким не сталкивалась. А на третий день я опоздала на ужин, который Рут накрывала ровно в шесть.

Я в первый раз отправилась навестить сына, слегка заблудилась на обратном пути и опоздала минут на двадцать.

Рут была в бешенстве. Ее муж Рэй, приятный, тихий человек, бывший полицейский, ныне садовник, смущенно улыбался мне, а она кричала, что уже собиралась звонить в полицию и сообщать, что я исчезла. Это было несколько странно, поскольку она знала, куда я пошла. Ужин прошел в весьма натянутой обстановке. Рут опять нахваливала Испанию. Меня за столом будто и не было.

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

После ужина я поднялась к себе и занялась домашним заданием. Хлопнула дверь — это юная испаночка понеслась, как обычно, на дискотеку. Постучавшись, зашла Рут и требовательно спросила, почему я никуда не хожу. Я сообщила ей, что устала. Что я не в том возрасте, когда бегают на танцульки. Что я еще не обзавелась друзьями. Что дом ее отнюдь не в центре города. Не сразу я поняла из ее ответной речи, что они с мужем должны уйти. Я пожала плечами — мне-то что? И поняла в тот же момент, что она не хочет оставлять меня одну в доме. Кровь бросилась мне в лицо, но я не сказала ничего, мысленно поздравив себя с тем, что мое умение держать себя приближается к знаменитому самообладанию английского дворецкого. Рут вышла. Вскоре хлопнула входная дверь, и от дома отъехала машина. Решив перекурить это событие, я спустилась вниз, чтобы выйти в сад. Что-то в коридоре показалось мне не таким, как всегда. Не было телефона. Рут, уходя, спрятала телефон от меня. Вдруг я начну звонить в эту далекую, ужасную Россию за ее счет.

Дело шло к кульминации. Когда в очередной раз мне удалось подвигнуть хозяйку на нагрев воды, а я отлучилась из ванной за шампунем, ворвалась разъяренная Рут и начала выговаривать мне за то, что я оставила воду без присмотра. Заодно она сообщила мне, что своими постоянными требованиями воды я лишаю их с мужем возможности мыться. Тут мое терпение лопнуло. Я заорала, что я приехала в Англию, а не на Новую Гвинею. Что все чистоплотные люди моются каждый день. Мне даже не приходилось искать английские слова — они спрыгивали с языка сами, как злые лягушки.

Все. Делать мне здесь больше нечего. Придя наутро в школу, я сразу натолкнулась на директора. И начала подробно объяснять, что не могу больше жить у Рут. Мне не хотелось, чтобы он счел меня капризной иностранкой, и я старалась доказать ему, что мне действительно там невыносимо.

К моему изумлению, он даже не удивился.

— Вам не нравится? О'кей, мы переведем вас, — любезно улыбнувшись, сказал он. — Идите в класс, уже звонок.

После первого урока ко мне подошла его секретарь. Она сказала, что завтра я могу переехать. Дала адрес. Я попыталась объяснить свои страдания и ей. Она не слушала меня. Я вдруг совершенно ясно почувствовала, что я в чужой стране. Мои эмоции были не нужны никому. Мне оказали конкретную помощь, но слушать, как я «пилю опилки», никто не хотел. Мне стало стыдно, я замолчала.

— Все уже в прошлом, — ободряюще улыбнулась мне она, — не волнуйтесь, все будет хорошо. Ваша новая хозяйка — абсолютно очаровательная леди. Ваш класс едет завтра на экскурсию, желаю вам приятной поездки. Вернетесь, вызовите такси и переезжайте. Вас будут ждать.

Такси приехало через пять минут после вызова. Рут торжественно вынесла мне в подарок какую-то кофточку. Я отшатнулась. Она сделала вид, что не заметила, но кофточку все же унесла. Потом она улыбалась и махала мне рукой.

— Звоните и заходите в гости! — любезно приглашала она. Рэй укладывал в багажник мою сумку. Он был неплохой человек — иногда мы с ним болтали о том о сем.

— Да-да, заходите, в самом деле, если захотите. — Он посмотрел на меня, словно извиняясь. Мне казалось, ему тяжко жилось с Рут. А может, это была только моя фантазия.

— Не думаю, чтобы у меня возникло такое желание, — мило улыбнувшись, сказала я. — Будьте счастливы, Рэй, — пожелала я ему. И, подумав, добавила: — Если сможете.

Он ничего не ответил.

Вторая хозяйка

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Такси привезло меня в центр города, к отдельно стоящему, довольно большому дому. Привычного палисадника не было, на заасфальтированной площадке перед домом стояли две машины. Я расплатилась с шофером и позвонила в дверь. Что-то меня ждет за ней? Может, то же самое? «Абсолютно очаровательная леди» оказалась полной женщиной лет пятидесяти, которая открыла дверь и радостно улыбнулась, увидев меня.

— А мы вас ждем уже целый час, — весело сказала она. — Давайте скорее ужинать!

Мне, привыкшей к напряженной тишине в доме Рут, было странным, что из гостиной доносились всхлипывающие от смеха голоса и взрывы хохота. Вдобавок работал телевизор, кто-то что-то кричал, а огромный пес, виляя хвостом, набросился на меня, стал обнюхивать и лизать руки. Тут же важно выплыл крупный черный кот и проследовал мимо в неизвестном направлении.

— Бросьте наверху вашу сумку и спускайтесь, — сказала моя новая хозяйка. — Ужинать! — закричала она, захлопав в ладоши. — Где хотите ужинать, на кухне или в саду?

— В саду, в саду! — раздались голоса.

Сад был прекрасен и не шел ни в какое сравнение с крохотным садиком Рут. Здесь были и клумбы с цветами, и кустарник, и даже что-то вроде небольшого огорода. В маленьком пруду-бассейне плавали рыбки. Я была очарована. Скатерти на столе не было, не то, что у Рут. И еда была гораздо проще — много разных овощей на блюде, кусок рыбы. Никакого изысканного десерта. Зато я сразу перестала чувствовать себя скованно, слушая общий веселый треп. За столом было многолюдно — Теа (хозяйка), ее муж, сын-подросток Филипп, две постоянно хихикающие юные француженки, резковатая, лет тридцати итальянка и я. Поодаль устроились рядом пес и кот. Впрочем, я все равно была насторожена — так прекрасно быть не может. В памяти еще были чопорные трапезы у Рут.

После ужина все вместе оттащили и перемыли посуду. Потом я осталась с хозяйкой вдвоем. Она вопросительно смотрела на меня.

— Теа, — решительно сказала я, — пожалуйста, скажите мне о ваших правилах.

— Нет никаких правил, — улыбнулась она. — Ужин около семи, когда все соберутся. Все.

Это «около семи» показалось мне райской музыкой.

— И, — храбро спросила я, — я могу мыться каждый день?

Теа посмотрела на меня удивленно.

— Ну разумеется, — сказала она. — Мы все моемся каждый день, как же иначе? Внизу ванная комната с душем, наверху еще одна — с ванной. Мойтесь где хотите. Горячая вода постоянно.

В доме Теа не было никаких намеков на экономию. Комнат было много, и в каждой был включен телевизор. В каждой комнате горел свет, даже когда все собирались в гостиной поболтать или посмотреть какой-нибудь фильм.

— Теа, может быть, выключить в кухне свет? — спрашивала я.

— Ах, да, пожалуйста, конечно. Через полчаса его снова кто-нибудь зажигал, и он снова горел. Временами Теа долго разговаривала по телефону со своей дочерью, которая жила в Лондоне. Я ощущала себя как дома.

Филипп, сын Теа, был очень подвижным подростком. Он не мог усидеть на месте ни минуты — то неожиданно падал на пол и несколько минут возлежал у наших ног, то вскакивал, бросался на собаку и опять начинал кататься с ней по полу (полы в английских домах всегда наглухо закрыты паласами, которые пылесосят каждый день. Обувь у порога не снимают — нашего обычая совать гостям тапочки в Англии нет. Впрочем, нет и такой грязи на улицах). Вообще Филипп в горизонтальном положении обычно находился больше, чем в вертикальном. Иногда он дергал мать или ластился к ней — она не поощряла его, но и ни разу не повысила на него голос.

По приезде я подарила ей баночку черной икры, привезенную из Москвы.

— Вы любите икру, Теа? — спросила я.

— Никогда не пробовала, — спокойно ответила она. — Мы не можем себе этого позволить.

Англичане загадочны. У Теа есть дом, две машины, она собиралась на Рождество в Австралию. Все это, наверняка, минует меня в жизни; но сколько раз в жизни я ела икру — разве можно это вспомнить? Другая жизнь. Другие правила жизни. Наверное, ей невозможно представить, что можно всю зарплату ухнуть, чтобы пригласить на день рождения побольше гостей, а потом полмесяца мучиться, занимая. Теа знает точно, что можно себе позволить, а что — нельзя. И никаких комплексов по этому поводу.


Мои хозяева переехали в Борнмут из Лондона лет десять назад. Муж был специалистом по лифтам и, разумеется, в курортном малоэтажном Борнмуте работы найти не смог. Он подрабатывал садовником, как и муж Рут. В приморских городах, где довольно трудно найти работу, садоводство — распространенное мужское занятие. А сама Теа работала на какую-то туристскую фирму и частенько сидела за компьютером, занимаясь размещением туристов.

— Как вы могли покинуть Лондон, Теа? — спрашивала я.

— О, — смеялась она, — вы не поверите, из-за парковки. В Лондоне совершенно невозможно стало парковаться, и я столько каждый день тратила нервов и сил, что не выдержала...

Книг в доме Теа (впрочем, как и у Рут) не было. Не читал никто. Однажды — единственный раз! — вернувшись вечером, я увидела Теа, склонившуюся над книгой, и с любопытством посмотрела, что она читает, когда она вышла за чем-то на кухню. Это была поваренная книга.

Мне было очень хорошо в этом доме. Веселая суматоха, царившая здесь, очаровывала меня. Да и моя «вечерняя» жизнь понемногу сложилась — после ужина мы встречались с коллегами по учебе и либо гуляли, либо шли в какой-нибудь паб и за пинтой пива общались. А в один из вечеров по совету Теа мы с немкой Карин, моей одноклассницей, отправились на праздник зажигания свечей в приморский парк. В стеклянных разноцветных чашечках, укрепленных на специальных стендах — днем как-то я их не замечала, — зажглись тысячи свечей, по каналам медленно плыли кораблики со свечами; лоточницы продавали различные безделушки на палочках и обручи на голову, фосфоресцирующие в темноте. Из-за этого парк, медленно погружавшийся в сгущающуюся тьму, был похож на растревоженное обиталище бесчисленных мерцающих светлячков. И что-то смутно напоминало это мне — виденное на экране? Читанное? Может быть, этот праздник — отголосок какого-то древнего ритуала с огнем и водой? Мы стояли с Карин на мостике над каналом, а внизу по воде бродили голоногие мальчишки, запуская мерцающие кораблики со свечами.

Когда я вернулась домой, все, как всегда, смотрели в гостиной телевизор. Теа весело хохотала над очередным юмористическим шоу, Филипп валялся на полу, положив голову на распластавшегося рядом пса, а египетски-зеленоглазый, иссиня-черный Чарлз лениво косился на них с камина.

Лишь раз, возвратившись вечером, я не застала эту милую компанию в том же положении. Это было тогда, когда заболел мой сын, и я позвонила из пансиона, чтобы меня не ждали к ужину. Слава Богу, болезнь сына — а он умудрился подцепить где-то ветрянку, — протекала легко. Но тогда, в первый вечер, у него был жар. Он лежал на своей кровати, в той же общей комнате — к моему изумлению, отделять от остальных его не стали, сказав, что с той минуты, как появилась сыпь, ребенок не заразен. Пансион был пуст — все уехали в Лондон в театр. Я пошла в столовую принести сыну ужин и столкнулась с директором пансиона, который всегда весьма любезно меня приветствовал:

— Как дела? Все о'кей?

— О'кей,— обычно ответствовала ему я. Но на этот раз малодушное желание, чтобы кто-то посочувствовал мне — мой ребенок заболел, в чужой стране! — заставило меня ответить:

— О. конечно, о'кей. Только вот у сына температура 39.

— Правда? — столь же радостно улыбаясь, откликнулся он. — Ну, ничего страшного. У всех у нас была когда-то высокая температура, но мы же живы до сих пор!

Я хотела рассердиться. Но вдруг успокоилась. И подумала, что, наверное, он прав, — а я так легко впадаю в панику, и совершенно напрасно. Англичане вообще значительно спокойнее нашего относятся к болезням — даже у детей. А уж взрослые... Осенью, рассказывали мне, все кашляют, чихают, хлюпают носами, но как ни в чем не бывало являются на работу и к врачам обращаются лишь в крайнем случае.

Уложив сына спать и оставив его на попечение медсестры, я отправилась к себе. Открыла дверь своим ключом и направилась в гостиную, собираясь вылить на голову хозяйки свои невзгоды. В гостиной было темно и пусто. Немного погодя спустился Филипп, подал мне ужин и исчез. Поднимаясь к себе в комнату, я видела свет, струившийся из-под двери хозяев. Никто не вышел ко мне, никто ни о чем не спросил. И мне так остро захотелось домой, в Москву...

Третья хозяйка

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Но следующим летом тот же повод опять привел нас с сыном в Англию, на этот раз в Гастингс.

Город очень хорош, прежде всего из-за холмистого ландшафта. Ряды аккуратно выкрашенных домов громоздятся друг над другом, старинные улочки вьются вокруг остатков старой крепости времен Вильгельма Завоевателя. Хотя самая известная по учебникам истории битва при Гастингсе была не здесь, а чуть подальше, в нескольких остановках по железной дороге, неподалеку от полуразрушенного средневекового аббатства в местечке, названном в честь сражения Бэтл — Битва.

Поселили нас с сыном у Кей. Дом был не так далеко от моря, и по утрам меня будили чайки — в немыслимых количествах они гнездились на крышах соседних домов и спозаранку поднимали страшный гвалт. Кей была жизнерадостна, добродушна и открыта. Ей было лет шестьдесят. Двое ее детей, сын-полицейский и дочь-стюардесса, жили и работали в Лондоне. А муж Кей, Артур, — в городском транспортном агентстве. Кей — ирландка, он — англичанин. Жили всю жизнь душа в душу.

— Несмотря на то, что он типичный англичанин, — смеялась Кей, — неразговорчивый такой, словно застегнутый на все пуговицы. Не то, что я!

Кей, и правда, была другой. Она не походила ни на одну из моих прежних хозяек. Мы болтали с ней часами. Она рассказала мне много любопытного. Например, что ее отец никогда не переступал порога ее дома — потому что она вышла замуж за англичанина. Когда родился первенец Рой, отец привез жену, мать Кей, она пошла посмотреть на внука, а сам он остался в машине.

— И  никогда не видел внуков? — ужаснулась я.

— Почему? Я возила их к родителям. А как они повзрослели, стали навешать бабушку с дедушкой сами.

— А родители Артура? Так же?

— Нет. Они тоже не радовались нашему браку, но и не мешали. Сейчас жива уже только мать Артура. Вечером по субботам он привозит ее к нам.

Как-то раз я оказалась невольным свидетелем этого общения. Мы ездили с сыном на экскурсию и вернулись поздно. Дом был погружен в темноту, стояла полная тишина, я решила, что никого нет. Потом заметила, что из-под двери гостиной струится слабый свет. Решив его выключить из соображений экономии, я заглянула в гостиную и изумилась. Хозяева были дома. В полной тишине, при свете настольной лампы они и старая дама, мать Артура, резались в карты.

Кей была добра. Объяснить, проводить, помочь — всегда радостно, всегда с улыбкой. Мне кажется, даже животные чувствовали это. Ужинали у нее три-четыре кота, включая, конечно, своего. Всех она знала наперечет.

— Не бойтесь, они все привиты, — сразу сказала она мне. — У нас в городе нет непривитых беспризорных котов. Вот видите, тот, с поврежденным ухом, — Ози. Я подобрала его на улице, у него была разорвана шея — от уха до уха. С собакой подрался. Мы с Артуром отвезли его в лечебницу, заплатили 120 фунтов, чтобы его спасли. Мне сказали, что он вряд ли выживет после операции, но он выжил. Теперь иногда приходит ко мне ночевать.

У котов на нашей улице вообще была роскошная жизнь. В каждом доме в кухонной двери внизу было маленькое окошечко, и они могли беспрепятственно по задним дворам перемещаться из дома в дом. Впрочем, в Англии коты — священные животные. Даже завести кота непросто — надо получить специальное разрешение. Наш знаменитый Куклачев как-то рассказывал, что его гастроли в Лондоне были под угрозой срыва из-за пикетов Лиги защиты кошек, у членов которой были опасения, что он жестоко обращается со своими животными. С большим трудом их удалось убедить в обратном и провести гастроли.

От одной же нашей эмигрантки я слышала рассказ настолько курьезный, что до конца в него как-то не верится, но она уверила меня, что это чистая правда. Дело в том, что пока нет решения суда о том, разрешат эмигранту остаться в Англии или вышлют, ему оплачивают проживание. Так вот, одна такая семья пробилась на прием и просила, чтобы ей оплачивали не квартиру, а дом — семья, дескать, большая... отец болеет... дочь скоро должна родить... Чиновник, как водится, стоял намертво и упорно отвечал, что такой возможности нет. Тогда — от отчаяния — проситель сказал:

— И кошка у нас еще есть, гулять ей негде... Был бы дом, она бы в садике гуляла...

— Кошка? В плохих условиях? — Голос чиновника смягчился. — Ну хорошо. Что-нибудь придумаем.

И они переехали в дом.

Если это и легенда, то типично английская.

Народу в доме Кей было немало. Кроме нас с сыном — шведка, итальянка, испанка и полька. Все обожали Кей и, уезжая, оставляли ей трогательные благодарственные записки. Она вешала их, прорывая в уголке бумагу, в кухне на гвоздь и очень радовалась. Как она выносила постоянно в доме такую кучу народа, непонятно.

— Что ж, это лето, — ответила она мне, когда я спросила ее об этом, — летом много студентов, и мы зарабатываем деньги на зиму. Работать-то у нас в городе особо негде. А тут весь мир вдруг бросился учить английский. Нам повезло!

— А вам все равно, откуда ваши жильцы?

— О да. Совершенно. Я только парней не беру взрослых — не умею с ними. Артур вот итальянцев не любит, когда их несколько человек соберется. Очень шума не любит. Он и на улице их обходит  — о, они такие смешные! Встретятся — и давай кидаться друг другу на шею, кричать, целоваться... У нас не принято это. Артур всегда нос воротит, когда на улице целуются, да еще мужчины! Он же у меня англичанин настоящий! Всегда на работу в пиджаке ходит, даже в жару. Он так доволен сейчас, что работает. Это счастье. Было время, он никак не мог работу найти, а нужно было за образование детей платить, я после смены в магазине шла на ночное дежурство в больницу. Надорвалась я тогда, болела... Ну, теперь уж дома сижу, все у нас хорошо сейчас, если б Артур еще курить бросил...

Мы с Артуром почти не разговаривали, но перед сном обязательно вместе выкуривали по сигаретке в гостиной, глядя в телевизор и изредка обмениваясь комментариями по поводу мировых новостей. Как-то вечером он остался без курева и попросил сигарету. Уходя спать, я оставила ему пачку. Утром он нашел меня в саду и протянул, поблагодарив, несколько сигарет.

— Мы никогда не делаем так в России, — сказала я, засмеявшись и сделав протестующий жест рукой.

— Вы в Англии, — мягко ответил он.

Да, я была в другой стране, где отношение к собственности и деньгам было другим. Уважительным. Меня изумляло загадочное желание совершенно посторонних людей сберечь мне мои деньги. Кассир в Гастингском замке потратил четверть часа — собралась очередь, но это его не остановило, — чтобы заставить меня взять комплексные билеты, что экономило мне около фунта. Такая же история была в Лондоне, где кассирша в метро уговорила меня взять семейную транспортную карточку, которая тоже стоила дешевле обычной. Продавщица магазина, где я забыла взять пустяковую сдачу, бежала за мной по улице чуть ли не целый квартал. И так далее...

Что еще рассказать о Кей? У нее, единственной из моих хозяек, кое-где валялись книжки.

— Люблю почитать на ночь, — призналась она, — особенно детектив.

Она была католичкой. Но никогда не обсуждала это. И мои робкие расспросы не получили ответа. Может быть, в Англии не принято говорить об этом. А может быть, за долгие годы жизни с англичанином-протестантом она научилась хранить все мысли по этому поводу глубоко в себе.

Мы уезжали из Гастингса ранним утром, моросил дождь. Было трудно прощаться с Кей. Я не решилась поцеловать ее — рядом был Артур, мне так не хотелось нарушить какое-нибудь английское правило.

Артур провожал нас с сыном. Он подвез нас к автобусу на Вэрриор-сквер, откуда мы должны были отправиться в Лондон в аэропорт Хитроу, выгрузил сумку. Я стала подбирать слова прощания. Он пожелал мне счастливого пути. И вдруг неожиданно поцеловал меня. В одну щеку, потом в другую. Жаль, что вы никогда не узнаете этого, милая Кей...

Лариса Яркина / фото Тиграна Авакяна

 

 Будни консультирующего детектива


Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Труд сыщика вообще трудно понять до конца. Всегда найдется что-либо такое, что лежит за гранью видимого и где сориентироваться может лишь тот, кому от Бога дано. А уж кому было дано больше, чем этому высокому человеку, неизменно носящему кепку и не расстающемуся с курительной трубкой... Он видел суть вещей, обладал необычайной проницательностью, и ему случилось воскреснуть и  пережить свое время. Да и есть ли у хорошего сыщика свое время? Так получилось, что на Бейкер-стрит поселил его сэр Артур Конан Дойл, в ту пору еще и не сэр, а просто пытающийся встать на ноги доктор и начинающий писатель. Дом 221-б, где хозяйкой была миссис Хадсон, на долгих 25 лет стал штаб-квартирой для непревзойденного Шерлока Холмса и его друга доктора Ватсона.

Мистер Холмс, в совершенстве владевший дедуктивным методом, легко распознал скрытую ревность своего создателя, и к тому времени, когда Дойл обрек его на смерть в одном из рассказов, он уже имел такую славу, что общественное мнение просто принудило автора воскресить героя.

Международное общество почитателей таланта гения сыска откупило викторианский особняк, где ныне каждый может увидеть то, что окружало любимого персонажа долгими лондонскими вечерами, и прочитать на фасаде овальную табличку «Шерлок Холмс, сыщик-консультант».

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Мистер Чарлз Даниэл — человек необычной профессии, он работает живой рекламой перед выходом из метро «Бейкер-стрит». Там целый день оживленно, ведь рядом купол Музея мадам Тюссо, обязательного в программе всех туристов. И далеко не каждый догадается, что обитель прославленного детектива в трехстах метрах, но за углом. Вот мистер Даниэл и раздает приглашения, а поскольку одет он в известную по фильмам одежду Шерлока Холмса, то около него всегда народ.

Человек он общительный, и я быстро узнаю, что музей пригласил его сравнительно недавно, а книгами Конан Дойла он с детства был увлечен. Да и сам пишет, правда, стихи, но пока не публиковал. Не пришло еще время...

— Я просто наслаждаюсь этой работой, — говорил он мне. — Ведь когда я надеваю наряд Шерлока Холмса, что-то происходит во мне — и я чувствую, что я не просто живой манекен, я как бы и вправду становлюсь детективом, да и люди ожидают от меня этого. Вот стою здесь с длинной курительной трубкой и наблюдаю за потоком людей, кто как реагирует. Недавно мальчишка, лет десять ему, вышел с сигаретой во рту, меня увидел, испугался, смял ее и назад шмыгнул. Постоянно кто-нибудь с вопросами обращается — где что-нибудь ценное спрятать или разыскать что-либо. Одна женщина даже настоящее сыскное дело хотела поручить мне... Ведь Шерлок Холмс это такой образ, что вроде бы и литературный герой, а вроде бы и реальный детектив...

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Музей получает письма со всего света. Поразительно, но многие пишут гипотетическому Шерлоку Холмсу вполне деловые письма, как мастеру сыскного дела. Всемирную его славу подтверждают многие общества поклонников. Они существуют не только в англоязычных странах, но и в таких, как Дания и Япония.

Наверное, такой человек, как Холмс, обществу нужен, раз слава такая. И многие люди даже и книг Конан Дойла вовсе не читали, может, в кино или на телевидении видели Холмса, а вот спроси — кто величайший сыщик, сразу скажут — Шерлок Холмс.

Чарлз сделал себе перерыв, и мы зашли в музей, где уютно горели камины и все вещи были подобраны с любовью и пониманием эпохи. Мистер Даниэл, охотно позируя туристам для фотографий, сказал, что уже в трех фильмах был снят. Он и впрямь очень хорошо смотрелся в удобном кресле, и, казалось, сейчас свершится чудо и Ватсон войдет в соседнюю дверь. Все тут очень непросто — Конан Дойл, считавший серию о великом сыщике не лучшим своим литературным трудом и получившим рыцарство за труды на поприще медицины и за заслуги в войне с бурами...

После смерти старшего сына Кингсли, получившего тяжелые ранения в битве при Сомме, сэр Артур полностью отдался увлечению спиритизмом и стал большим авторитетом в этой области, написал два толстых тома о духах. Умирал он с твердой уверенностью, что конец жизни, на самом деле, наоборот, начало жизни настоящей... Может, он и сейчас где-то здесь, рядом, ведь Ватсону Конан Дойл придал многие свои черты.

Замечательный час на Бейкер-стрит 221-б пролетел, как одна минута, и на прощанье великий сыщик протянул мне визитную карточку, где было некрупно написано:

«Чарлз Даниэл — контакты с публикой». И подписал ее: Шерлок Холмс.

Александр Беркович / фото автора

 

Дело вкуса: Овсянка, сэр?

 

Всегда, когда попадаешь в новое место, тебя, задавленного первыми впечатлениями, довольно скоро начинает волновать целый ряд практических вопросов. И один из них, я уверен, ставит перед собой человек любого возраста и достатка: «Что я буду есть?»

Признаться, обдумывая предстоящую поездку в туманные владения Ее Величества, я пытался представить себе то национальное английское блюдо, которое даст понять не только мне, но и моим вкусовым рецепторам, что я-таки отдалился на некоторое расстояние от системы нашего общепита. Задумался... и не нашел ответа.

Мысль об овсянке была отвергнута нами (мной и моим желудком) сразу и без малейших колебаний. Каждое из редких наших свиданий заканчивалось откровенным двусторонним признанием во взаимной неприязни. Поэтому, графа под названием «гастрономические радости, связанные с Англией», оставалась вакантной.

Попытка обратиться за помощью к аборигенному населению окончилась полным провалом. Англичане не знают, где можно испробовать свою национальную кухню, а главное, сомневаются в существовании таковой! Дискомфорт, связанный с чувством голода, снимается потреблением тем или иным из нижеперечисленных готовых продуктов: хлопья с молоком, Макдональдс (а также иные всевозможные вариации на тему бургеров), пицца (сеть пиццерий заботливо поддерживается выходцами из Индии и Пакистана). Если появляется желание прилично отобедать, подданные Ее Величества направляются в один из несметного множества ресторанов. Но и здесь они благополучно избегают встречи со своей родной пищей. Вместо этого они попадают в теплые объятия китайской, итальянской, тайской кухни. Самые смелые могут переступить порог одного из множества Балти-хаусов, с неизбежной перспективой отведать индийского карри. Оно представляет собой отварной рис, подаваемый с различным мясом, приготовленным со специями — от просто острых до вызывающих воспламенение ротовой полости. Уже отчаявшись было встретиться с подлинно английской кухней, я вдруг начал замечать на улицах городов странных людей.

Они различались по возрасту, цвету кожи и достатку. Но объединяло их одно — занятие, которым они были поглощены. Каждый, чуть сгорбившись, держал в руках пластиковый пакет, откуда выуживал руками НЕЧТО, и торопливо отправлял в рот. Судя по характерной мимике, это НЕЧТО было обжигающе горячим и, очевидно, вкусным. Заинтригованный, я взялся за разгадку этой тайны.

Ответ состоял из двух коротких слов. ФИШ энд ЧИПС! В переводе это значило «рыба с картошкой-фри». Да-да, не больше и не меньше. Оказалось, вся Англия, особо это не афишируя, занята поглощением вышеозначенного продукта. Намереваясь, как истинный экспериментатор, изучить это блюдо не только в теории, но и на практике, я решительно направился в одну из забегаловок с аналогичным названием.

— Сэр?

— Фиш-энд-чипс, — произнес я магическое заклинание.

Признаться, я надеялся, что этого пароля будет достаточно и, расслабившись, стал предвкушать дегустацию. Но выяснилось, что обряд заказа достаточно сложен. Необходимо указать величину (одну из трех) рыбной части предполагаемого блюда, потом картофельной, а также точно знать, какие приправы к нему вам необходимы. Правда, предлагался выбор только из кетчупа и уксуса. Коротко поразмыслив, я остановился на максимальных размерах всего и на кетчупе. Но когда молодой парень, с серьгой в носу, работающий за прилавком, весело вложил в мои руки гигантский сверток, я понял, что немного переборщил.

Вторую ошибку я совершил мгновением позже:

— Извините, не подскажете, где у вас тут вилки? — раздался мой нерешительный вопрос.

В помещении повисла напряженная тишина. Трое посетителей, терпеливо ожидающих своей очереди, казалось, были поражены не меньше официанта.

— Вообще говоря, сэр, ЭТО можно есть и без вилки, но если вы настаиваете, то... — И он начал копаться в содержимом какого-то ящика. Потом, с видом победителя, выудил оттуда маленькую одноразовую пластиковую вилочку.

— Прошу, сэр!

В последующие полчаса ковырянии гнущейся вилочкой в боку у здоровенной рыбины, я понял, почему англичане потребляют это яство исключительно с помощью пальцев.

Как я уже сказал, блюдо состоит из двух частей: поджаренной в кипящем масле филейной части рыбы (по останкам определить ее вид не представлялось возможным) и картошки-фри. Все подается прямо из огромной масляной ванны, где с фырчанием и брызгами готовятся обе составляющие фиш-энд-чипсов. И вот тут-то зарыта собака, то есть в подаваемой вам рыбе. Она, особенно если заказываете большую порцию, просто-таки гигантских размеров. Стоит же проткнуть ее поджаристую кожу вилкой, как из-под нее выходит воздух, и рыбное филе на ваших глазах уменьшается на треть! Но это еще не все сюрпризы, ожидающие вас. Сразу после этого на ваши пальцы (долой вилку!) а если вы были торопливы, то и в рот, обрушивается поток кипящего масла!

Но, признаться, тот вкус, который способен после этого уловить ваш обожженный язык, заставляет поглощать пищу с неимоверной скоростью. И в конце, отдышавшись и стерев пот со лба, вы осматриваете заляпанные маслом рукава куртки, штаны, фотоаппарат на груди и понимаете, что ОНО стоило того!

Уже через пару недель моя — чуть сгорбленная от напряжения — так же как и у всех — фигура прибавилась ко многим другим на улицах города. А еще через недельку я мог считать, что овладел искусством поедания национальной английской пищи в полной мере. Искусством поедания фиш-энд-чипс.

Тигран Авакян

 

Исторический розыск: В Лондоне ему нравитлось...

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Зиму 1698 года Петр Первый провел в Англии

— Оглянись вокруг! Здесь каждый камень хранит отпечаток сапога Петра Великого! — патетически вскричал Тим. Я огляделся. Промозглым лондонским вечером мы стояли на Эвелин-роуд в Дептфорде. Невдалеке над крышами подсвечивались пряничные башни Тауэр-Бриджа, а напротив, за рекой, на Собачьем острове, подмигивал огнями на крыше небоскреб Канари-Уорф... Раньше Дептфорд и соседний Гринвич были пригородами Лондона, но город разросся, и бывшие пригороды превратились в весьма престижные районы: до Сити полчаса дороги, масса зелени, обилие исторических памятников.

Мы с Тимом возвращались к нему домой, в Гринвич, после экскурсии по окрестным пабам. Признаюсь, перепробованные сорта пива и артистизм моего спутника обострили разговор о пребывании государя Петра Первого в Лондоне.

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

— Мы стоим как раз на том самом месте, где жил Петр! Улица названа именем его домовладельца, дом, к сожалению, исчез, на его месте — вон тот скверик. — Тим перебежал улицу и встал посреди газона в величественной позе. — Окружные власти Дептфорда обещают установить здесь памятник, как только соберут деньги, — прокомментировал он свои действия. — Хотят успеть к трехсотлетию визита Петра в Англию... Ты только представь, как это было! — возбужденно кричал Тим в лондонской ночи. — Представь!..

Представить оказалось очень сложно. Как раз от причала Гринвича отплывала барка. Да, простая барка, предназначенная для перевозки багажа, а вовсе не роскошная королевская лодка...

Саардамский плотник по-прежнему не желал привилегий и нарочитости. В барке — Петр, Меншиков, Шафиров с Брюсом, а рядом с Петром скромно опустила глазки долу красотка Летиция Кросс, актриса лондонского театра. Петр, неугомонная натура, даже трехмесячное краткое пребывание в Англии решил украсить романом.

Возвращаются они с осмотра Гринвичского госпиталя. Петр зван на обед к Вильгельму III, но подружке, конечно, там не место.

— Летишенька, — ласково говорит царь, — ты меня дома, в Дептфорде, подожди.

Что было Летишеньке делать? Кивнула, мол, конечно, хоть до смерти ждать буду. Вылезла послушно из барки на Дептфордском причале.

За обедом король поинтересовался, как, мол, русскому царю понравился госпиталь. Петр не счел нужным скрывать восторг:

— Весьма хорош! И так хорош, что я советовал бы вашему величеству дворец свой уступить живущим в госпитале матросам, а самому переехать в Гринвич!

В январе 1698 года, когда Петр приехал в Лондон, ему было двадцать пять. Он был молод и непосредственен, и широтой натуры поразил чопорных англичан до глубины души. И три века спустя витают в воздухе Гринвича байки о государевом характере. У меня сложилось впечатление, что каждый житель Гринвича в курсе похождений царя и может цитировать его по памяти, словно сам был участником Великого посольства.

Прямо по нашему с Тимом курсу, на набережной, опершись о парапет, стоял какой-то человек. Он курил сигарету, поплевывал в реку и всем своим ярким румянцем на морщинистых щеках, ослепительностью седины, голубизной глаз словно говорил: «Да, я вкусно поел и выпил пива. Теперь мне хорошо, и я размышляю о жизни». И я, недолго думая, спросил его:

— Вы слышали что-нибудь о русском царе Питере? Он гостил у вас тут в Гринвиче в конце семнадцатого века.

— Питер? — мой собеседник вытер набежавшую от сильного порыва ветра слезу. — Хм, это не тот, который хотел стать английским адмиралом? Полагаю, мы зря ему не разрешили. Пусть бы попробовал.

Вздрогнув от неожиданности версии, я вес же порадовался осведомленности случайного человека.

На самом деле история была такова. Король Вильгельм устроил в честь Петра морские маневры в Портсмуте. Царь получил от зрелища удовольствие настолько неописуемое, что тут же во всеуслышание заявил:

— Если бы я не был русским царем, то желал бы быть адмиралом великобританским!

Мой друг Тим, будучи серьезным человеком, политологом, преподавателем одного из колледжей Лондонского университета, решил подвести под наше петро-англоведение научную основу.

— Все! Решено! Завтра познакомлю тебя с доктором Хьюз! Мы работаем в одном здании, — объявил он.

Наутро, по дороге на лекции, Тим проводил меня в кабинет к доктору Линдси Хьюз, самому компетентному в Англии эксперту во всем, что касается Петра Первого.

В кабинете доктора — книжный шкаф во всю стену. Все, что имеет хоть какую-нибудь крупицу информации о тех далеких временах и людях, на русском и английском, собрано в том шкафу. Линдси — ученый, и пустой болтовни не любит. На каждый тезис она тут же находит цитату в одном из многочисленных фолиантов.

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

— Петр был в Голландии и очень огорчался, что голландцы не могут научить его теории кораблестроения, — растолковывала мне доктор Хьюз. — Мы читаем в «Предисловии к Морскому регламенту»: «...тогда зело ему стало противно, что такой дальний путь для сего восприял, а желаемого конца не достиг. ...Был один англичанин, который, слыша сие, сказал, что у них в Англии сие в совершенстве и что кратким образом научиться можно. Сие слово его величество зело обрадовало, по которому немедленно в Англию поехал и там через четыре месяца оную науку окончил».

В Англии Петру очень нравилось. Живя там, он стремился увидеть и узнать как можно больше. Царь частенько наведывается на монетный двор, приглядывается к высоким — по тогдашним, конечно, меркам — технологиям, современному оборудованию. Вынашивает план осуществления денежной реформы у себя в России. В то время управлял монетным двором — кто бы вы думали? — сэр Исаак Ньютон. Свидетельств на сей счет не сохранилось, но хотелось бы верить, что два великих человека встречались.

Ходит среди интересующихся людей и такой рассказ, связанный с визитом Петра в Англию.

Лондонские купцы обратились к государю с предложением завести в России торговлю табаком, который прежде был там запрещен. Купцы беспокоились, как бы патриарх своим запрещением не подорвал их торговлю. Петр заявил:

— Не опасайтесь! Возвратясь в Москву, дам я о сем указ и постараюсь, чтоб патриарх в табашныя дела не мешался. Он при мне только блюститель веры, а не таможенный надзиратель.

Немногое осталось на память потомкам от визита Петра в Лондон. Редкие свидетельства очевидцев, ворох счетов... Визит был неофициальным, переписка практически не велась, поэтому воспоминания о нем находятся, в основном, в области домыслов. Тем не менее, в Национальном морском музее в Гринвиче в следующем году собираются устроить выставку, посвященную трехсотлетию памятного визита. Вот что мне рассказала директор выставок музея Хелен Митчелл.

Выставку собираются устроить в Доме Королевы. Во время пребывания Петра не были еще пристроены колоннады и флигеля, кубик Дома стоял один-одинешенек в чистом поле и только в некотором отдалении рос госпиталь, да на холме мерзла на ветру обсерватория. Так что Дом выбрали ради исторической честности, как современное приезду царя здание... На самом видном месте экспозиции будет висеть прекрасный портрет Петра Великого работы сэра Годфри Неллера. Портрет этот — собственность Ее Величества и обычно украшает собой Кенсингтонский дворец. Милостивое высочайшее позволение сделает портрет доступным для восхищенных зрителей. Петр на портрете изображен в полный рост в благородной и одухотворенной позе. Умом, величием и младою силою дышит весь облик государя. Поистине, картина эта будет украшением выставки.

Документы той эпохи  на выставке будут представлены планами, схемами, ведомостями и счетами. Счетов сохранилось не очень много, но каждый из них — яркий образец своеволия и неукротимой натуры Петра.

Вот, например, обрывок счета из гостиницы деревушки Годалминг, что по дороге в Портсмут, где проводились так впечатлившие Петра маневры. Точной цифры нет, но перечислено столько съестного, что диву даешься — вот аппетит был! Вот счет от королевского астронома за поломку оборудования в обсерватории — надо было умудриться сломать прочные бронзово-медно-деревянные приборы! Вот счет от домохозяина Джона Эвелина.

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Джон Эвелин — писатель, ученый, специалист по садоводству и лесоводству. Все в его усадьбе было устроено для комфортабельного, спокойного житья: ухоженный и хорошо обставленный дом, сад, разбитый настоящим специалистом, мастером своего дела. В саду цвели душистые розы, играя красками на фоне сочной зелени газона. Все дышало покоем и умиротворением. Но тут появились эти русские, и жизнь пошла наперекосяк.

Доктор Хьюз рассказала мне, что, разбирая архив Эвелина, хранящийся в Британском музее, она находила отзывы об ужасных разрушениях, нанесенных царем и его спутниками. Дом был так исковеркан, что его во многих частях пришлось ремонтировать. Краска на стенах была облуплена, стекла выбиты, печи и печные трубы сломаны, полы в некоторых местах выворочены. Примерно та же картина разрушений видна и из описания мебели. В саду «земля взрыта от прыжков и выделывания разных штук». Хмельной царь со товарищи не пощадили даже душистые розы.

Убытки составили триста двадцать фунтов, девять шиллингов, шесть пенсов. В те времена такая сумма равнялась годовому доходу мелкого дворянина в Англии, а в России можно было выстроить на эти деньги приличный дом.

— Меня, признаться, удивило такое отношение царя к саду, — заявила Линдси. — Он сам был понимающим и умелым садовником, немало труда приложил к созданию прекрасных садов и парков в Санкт-Петербурге...

Эвелину были, конечно, возмещены все убытки, а на прощание Петр даже подарил ему свою перчатку.

По тем временам, подарок перчатки считался знаком особого расположения, а уж царская перчатка, кожаная, с золотым шитьем, — была почетным подношением...

Зима прошла. Вода в Темзе посветлела, все больше нарядных лодок стало появляться для увеселения горожан и знати. Пора Петру обратно, в Голландию.

Представляю себе, как его барка плавно скользит к устью, к морю, а на пригорке у обсерватории собрались провожающие: обласканные пенсионеры госпиталя, печальная Летишенька, вздыхающий с облегчением Эвелин.

Остальные в толпе, не испытавшие на себе царский характер, глядят вослед барке просто с любопытством, машут руками, а барку уже и не различить за поворотом... Farewell! Счастливой дороги!

Г.Гун.

 

 Поговорить по-русски в Англии 

 

 

Журнал 'Вокруг Света' №7 за 1997 год

Весной я провел месяц на Британских островах: меня пригласили мои друзья, приватно, на основе взаимности — мы к ним, они к нам. Мне предложили повыступать перед теми... ну да, перед теми, кому это интересно. Первое выступление в Доме Пушкина (Пушкин-хаус) в Лондоне, на Лэдброк-гроув, неподалеку от Гайд-парка. Дом Пушкина существует уже сорок лет. В его гостиной собираются любители российской словесности, впрочем, здесь читают лекции по искусству, богословию, устраивают музыкальные вечера, но, главным образом, говорят о России, по-русски и по-английски. Здесь можно встретить русофила любой нации; кого не встретишь, так это русофоба.

В тот вечер в Пушкинском Доме поговорили мы всласть, чему способствовали полки с книгами хорошо мне знакомых авторов, портреты знакомых лиц на стенах, но прежде всего довольно редкий в наше время и потому особенно дорогой дух доброжелательного интереса к человеку из России. Меня приняли в лондонском Доме Пушкина как своего...

Я выступил на кафедре славистики в Бирмингемском университете, на курсах русского языка в Бирмингеме. Далее, согласно выработанной моими друзьями программе, предстояла поездка в Уэльс. Со мною поедет, то есть меня повезет на своей машине менеджер (по-нашему, староста) упомянутых курсов Крис Эллиот. Он мне сказал, что живет в Ворвике, у него жена, дочка, собака и кошка...

Вообще-то, Крис — странный малый: когда мы с ним вдвоем в его машине, а у него старенький «фольксваген», вполне разговаривает по-русски, но, стоит попасть в английскую компанию, теряет дар русскоязычия. Он мне сказал, что родом из Франции, закончил Сорбонну, по профессии экономист. Почему-то провел два года в Нижнем Новгороде, Казани, бывал в Москве, Питере. И еще два года в Эфиопии. Ему сорок четыре года, он лысый, веселого нрава, водку пьет не по-английски глоточками, а по-русски опрокидывает всю емкость.

Дорога от Бирмингема до уэльской деревушки Мейфод прошла незаметно, всего два часа. Крис Эллиот сверялся по карте. В придорожном селенье Мейфод свернули с большака на автомобильную тропу, асфальтированную (тропа для путника разве что где-нибудь вон там, на холмах), скоро въехали на подворье усадьбы со старинным барским домом, как у нас в Ясной Поляне или Тригорском; дом белокаменный, с колоннами и портиком. Встретить нас вышел высокий, сухопарый, голубоглазый старик, провел через анфиладу комнат, точнее, залов, с гравюрами, офортами, литографиями на стенах, откликающимися на шаги полами, с деревянной лестницей, ведущей куда-то наверх. Мы пришли к накрытому столу на примыкающей к террасе площадке (стало быть, нас ждали); площадку окаймляли клумбы с цветами; прямо перед нами простирались холмы и долины Уэльса.

Хозяин принес на стол кастрюлю с чем-то жидким, разлил по тарелкам... Мой первый вопрос хозяину: что едим, то есть хлебаем? Хозяин сказал, что это суп из шпината, охлажденный не в холодильнике, а в погребе (объясниться нам с хозяином помог Крис Эллиот, с англо-русским словарем в руках, и у меня русско-английский словарик). В супе из шпината плавали лиловые цветы, растущие и у нас на лужайках. Я спросил, можно ли цветы проглатывать или они для украшения супа? Неулыбчивый хозяин в первый раз улыбнулся: не бойся, глотай (мне запомнился английский глагол глотать: своллоу). Мы с опозданием представились друг другу: хозяина зовут Саймон Мил, по-русски Семен.

Да, но где хозяйка, домочадцы? Согласно программе, составленной моими друзьями, а также по заверению Криса, на этой ферме говорят по-русски. Кто говорит? Саймон ни бум-бум. Оказывается, в программе неувязка (что бывает при исполнении всех программ, ибо жизнь состоит сплошь из неувязок): жена Саймона — Софи знает по-русски, но она неотлучно находится при маме, где-то на другом краю Англии (благо от края до края рукой подать), старушке девяносто четыре года, бедняжка упала, сломала шейку бедра, что случается со старушками во всех странах света. Меня отправили на ферму в Уэльс в надежде на Софи.

Отобедали; Саймон Мид отвел меня по лестнице наверх в отведенную мне комнату. Каждая ступенька лестницы отозвалась своим звуком. В комнате две постели со взбитыми подушками и тоже гравюры со знакомыми лицами на них: матушка императрица Екатерина Великая, канцлер елизаветинской эпохи Михаил Воронцов... На полках толстенные тома, с пылью, если не веков, то десятилетий... Это потом, я пока что только окидываю взором, предвкушая открытие совершенно неведомого мира.

Саймон зовет на первую прогулку по окрестности. Сначала на пасеку, здесь же на усадьбе, в цветущем вишневом, яблоневом саду... Затем по автотропе едем на верхотуру, там высаживаемся из машины и дальше — пешком. На опушке смешанного, преимущественно елового леса стоит деревянный дом из бруса. Саймон сказал, что это — «рашен хаус», русский дом. Почему русский? Может быть, потому, что не дом в английском понимании, а, собственно, халупа на русский манер? В «русском доме» живут дочь Саймона — Рэчел, ее муж Майк, их малое дитя. Рэчел — крупная, с голыми коленками, большими грудями под простым платьем деваха — напоминала сельскую бабу. Майк небольшенький, в полосатой майке, с отсутствующим выражением на лице, как будто его томила какая-то невысказанная главная забота.

На другой (или на третий?) день моего гостевания на ферме Саймона Мида он отвез меня полюбоваться зам ком-крепостью в парке с четырехсотлетними, вершинами в поднебесье, секвойями. Под каждой секвойей штабелек спиленных на высоте сухих сучьев. Саймон сказал, что это — работа его зятя: Майк приезжает сюда и в другие места, где растут секвойи, забирается по стволу до вершины, спиливает-срубает то, что отжило. Трудная, опасная работа!

Ночью я перелистывал том за томом архив древнего знатного русского рода Воронцовых — двадцать четыре тома, изданные в России в прошлом веке по-русски и по-французски. Я уже знал, что Саймон Мид — потомок Воронцовых: его пращур граф Семен Романович Воронцов (елизаветинский канцлер Михаил — дядя Семена Романовича) служил послом Российской империи в Англии при Екатерине и преуспел; при Павле впал в немилость, но удержался, вплоть до воцарения Александра, и ему угодил. Семен Романович Воронцов прожил жизнь в Лондоне, там и помер, в 1835 году. Свою дочь Екатерину граф выдал замуж за родовитейшего английского лорда Пемброка (его сын Михаил дослужился до высшего в России звания генерал-фельдмаршала, был наместником на Кавказе). В семье Пемброков родилась дочь Елизавета, на ней женился сэр по фамилии Мид... Саймон нарисовал мне генеалогическое древо Мидов, в коем он последний отпрыск (за ним его дети, внуки); он и владелец родовых реликтов фамилии Воронцовых в Англии. Ну да, потому принял и меня: я первый гость из России у него на ферме. В жилах Саймона течет русская голубая кровь, пусть сильно разбавленная английскими кровями; в его долговязом сухопаром теле — белая косточка.

В доме Мидов, в гостиной с камином, с кожаными диванами, гравюрами на стенах, множество книг; в кабинете-библиотеке хозяина, с деловыми бумагами на столе, и того больше. Написанные по-английски книги понятнее мне, чем говорящие по-английски люди. И опять знакомые с детства имена: Вальтер Скотт, Чарлз Диккенс, Теккерей, Голсуорси, Вордсворт, Джек Лондон, Конан Дойл, Гоголь, Толстой, Чехов, Горький, Шолохов...

Назавтра хозяин сварил грибного супу из шампиньонов. Всякий раз, спускаясь за чем-нибудь в погреб, выносил оттуда на ладони лягушонка-альбиноса, не видавшего свету, отпускал его в траву. Как-то было неловко влезать в чужие дела, но все же я спросил у Саймона, в чем состоит его фермерство, ведет ли он хозяйство, где его овцы. Саймон сказал, что овцы есть, но мало; принадлежащие ему земли он сдает арендаторам. Он указал на виднеющиеся вдали на склонах холмов строения: «Вон там ферма моего одного сына, а вон там другого». Все ли я теперь знаю об уэльском землевладельце мистере Миде? О нет, почти ничего. Была бы Софи, она бы все, все рассказала.

Когда хозяин отлучился, Крис Эллиот сообщил мне: «Он очень богатый. Он был в Лондоне финансистом, потом купил эту ферму».

Вечером поехали в городок Монтгомери на границе Уэльса с Англией (кстати заметим, что в Уэльсе не английский язык, а уэльский; прочесть придорожные надписи — черт ногу сломит). Монтгомери — прелестное местечко (англичане говорят: вери найс плэйс), как все городки на Британских островах, чем дальше от центра, тем лучше: уют, спокойствие, доброжелательность, достаток... Мы с Крисом Эллиотом ехали на его драндулете, Саймон на пикапе, наверное, единственном таком во всей Великобритании: замызганном, битом, мало того, с грузом песка в кузовке; хозяин, по-видимому, собирался что-то посыпать песком, да так и не удосужился. На подобных машинах ездят только в России, возможно, сказались русские гены в натуре уэльского фермера.

В Монтгомери подрулили к трехэтажному, однако маленькому дому. Нас встретили: мистер Джон Гордон Коутс и молодая дама по имени Френсис. Мы прибыли в этот дом согласно программе моих друзей или вне программы, по воле Мидов (с согласия мистера Коутса), не знаю. Джон Коутс сразу сказал, что с ним можно говорить по-русски, с Френсис и того лучше. Проявляя понимание русской натуры, он предложил выпить водки, хотя на дворе стояла несусветная жара.

Кто таков Джон Коутс, я постепенно узнаю из его рассказов о себе. Правда, пока хозяин с Френсис накрывали на стол, Крис Эллиот успел мне нашептать (вспомнил русский язык): «Джон был профессором в Кембридже, вышел на пенсию и забрал с собой в свою виллу аспирантку Френсис. Так и живут на пару, это в Англии принято. А Джонова жена в Кембридже рвет и мечет».

Первый рассказ Джона Коутса о себе: «В конце войны я был парашютистом. Меня сбросили в Венгрии, вблизи Будапешта. Там меня скрыла от немцев, спасла мне жизнь венгерская девушка. В Будапешт должна была вступить Красная армия. Все так считали, что придут русские солдаты и изнасилуют всех девушек. Когда я в первый раз увидел русских солдат, я обнял мою девушку, сказал им: «Это моя девушка». Ее не тронули. Мы с той венгерской девушкой переписываемся всю жизнь. Недавно я был у нее в гостях».

Второй рассказ Джона Коутса, собственно, не рассказ, а необходимая, по его (и каждого англичанина) мнению, самохарактеристика: «Я получаю три пенсии: одну от министерства иностранных дел за службу во время войны, вторую от Кембриджского университета как профессор, третью на общих основаниях по возрасту. Мне хватает на все». В Англии главное — хватает тебе на все или не на все. Англичане отлично знают, что такое «на все хватает».

Самым неожиданным на приеме в доме мистера Коутса (центр стола занял приготовленный Френсис особенным образом лосось, пойманный в море, у берегов Шотландии) явилось заявление Криса Эллиота... Крис представляет собой набор неожиданностей... Он заявил: «Я разговаривал по телефону с моими родителями. Мне необходимо у них быть. Я сейчас уезжаю». Я чуть не воскликнул: «Ты уезжаешь, а я?!» Но удержался. За столом воцарилась пауза Крис Эллиот встал и уехал — по-английски, ни с кем не прощаясь. Джон посовещался с Френсис, Саймоном. Я безропотно ждал решения своей участи. Мне объявили: «Сегодня вы ночуете у Саймона Мида, завтра вечером пойдем на гору над Монтгомери, там будет костер по случаю 50-летия Победы. Ночуете у нас. Утром Френсис вас отвезет, ей все равно ехать в Кембридж».

О'кэй! Вери велл!

Утром Саймон вынес из погреба лягушонка, пустил в траву. Попили чаю-кофею, кому что по душе. Нельзя сказать, что мы сильно разговорились с молчаливым хозяином фермы, однако нам стало легко друг с другом: вот чайник, вот кофейник, поджарены тосты, газета «Гардиан», рыжий кот... Посмотрим в глаза друг другу и улыбнемся. Сели в пикап (с песком в кузовке), куда-то поехали. Куда — я не спрашивал, не все ли равно? Я находился во власти неведомых, почему-то добрых ко мне сил. По пологим подъемам, серпантинам мы забирались все выше, на самое темя Уэльской горной гряды. Остановились, когда выше стало некуда ехать. Зеленое, синее, белая кипень цветущих садов — остались внизу под нами, вокруг простиралось ржаво-бурое, заболоченное мшистое плоскогорье.

— Это — вершина Уэльса, — сказал Саймон Мид. Мы постояли, огляделись, поехали вниз.

Я сказал моему доброхотному чичероне:

— Спасибо, Саймон! Ты мне показал свой Уэльс, я этого не забуду. Приезжай к нам в Россию, я тебе тоже кое-что покажу.

Вечером 8 мая (в Англии День Победы отмечают восьмого) поднялись на Городскую гору над Монтгомери. Так сказала Френсис: «Гора называется Городской». Сперва шли по каменистой дороге, затем по траве — на макушку горы. Там собрались монтгомерийские обыватели на торжественный акт. Лорд-мэр Монтгомери, молодой человек, сказал очень короткую речь, в том смысле, что в Лондоне в Гайд-парке королева зажгла костер, объявила двухминутное молчание в знак поминовения павших на той войне, а теперь и мы, вслед за королевой. Помолчали две минуты. Дул холодный ветер. Зажгли сложенные для этого ящики. Пламя стелилось по траве. На других холмах Уэльса тоже горели костры, так отмечали 50-летие Победы во торой мировой войне.

Сойдя с горы, сидели у камина в доме Джона Коутса, у живого огня: хозяин, Френсис, Саймон Мид, гость из России. Я читал Есенина, Пушкина. Специально взял для такого случая: почитать англичанам у камина. Слушали, доходило. Особенно слушал Саймон, улавливая звуки чужой ему, но родной его предкам речи. Джон выставил бутылку виски: наливайте и пейте.

Саймон уехал за полночь, Френсис ушла к себе. Джон досказал мне важные моменты своей биографии. Третий рассказ мистера Джона Гордона Коутса о себе перескажу своими словами. В молодости, будучи «парашютистом», он изучил венгерский (и русский) язык. В зрелые годы посвятил себя научной деятельности в Кембриджском университете. Предметом исследования избрал коми-зырянскую литературу, для чего овладел и коми языком (венгерский, коми языки — одна финно-угорская группа). Его докторская диссертация — о коми поэте, впоследствии ученом-филологе Иване Лыткине; профессор Коутс считает его основоположником коми литературы. В 37 году Ивана Лыткина посадили за решетку; по счастью, он не сгинул в лагерях, вернулся. В 60-м Джон Коутс побывал в Сыктывкаре, повидался со своим героем... Джон принес две неподъемные папки...

— Вот моя докторская диссертация. Ее собирались перевести на русский язык, издать в Сыктывкаре, но почему-то дело остановилось. Раньше мне присылали журналы на коми языке, научные издания, теперь связь прекратилась. Я им пишу, мне не отвечают, не могу понять, в чем дело.

Объяснять профессору Кембриджа положение в нашей когда-то многонациональной литературе... не было настроения, да и как объяснишь? Англичане радехоньки демократическим  преобразованиям в России. Что может быть лучше демократии? И вдруг такое крушение надежд у специалиста по коми-зырянской литературе... Я сказал:

— Джон, пересылка корреспонденции за границу стала у нас слишком дорогим удовольствием. Дорого, нет денег, вот и не пишут.

— Да, но я готов перевести им доллары...

Я посочувствовал единственному в Англии, а может быть, во всем западном мире знатоку коми словесности (Френсис — знаток якутской литературы). А как ему помочь? Не знаю.

Я ночевал в доме почему-то доброго ко мне человека Джона Коутса, в городке Монтгомери, на границе Англии с Уэльсом, в крохотной комнатке. В восемь часов утра хозяин принес мне чашку чая с молоком. Так принято в Англии: начинать день с чашки чая, подносить чай своему ближнему.

Утром девятого мая ехали с Френсис по зеленым холмам Англии, спрыснутым ночью дождем. Френсис сказала:

— Я уже двадцать лет имею водительские права, но у меня не было своей машины. Это моя первая. Мне ее подарил Джон.

Напоследок, накануне моего отлета домой, пьем пиво в Лондоне, в пабе у станции метро «Квинсвэй» («Путь королевы», еще есть «Кингсвэй» — «Путь короля») с моим другом, корреспондентом «Правды» Павлом Богомоловым. Пиво темное, бархатное, из жженого солода. Мера пива не кружка, а пинта — высокий бокал толстого стекла. Перед тем, как идти в паб, я купил в рыбном ряду копченой макрели; пьем английское пиво по-русски, под рыбу. Англичане пьют так или заедают орешками, как птички. Мы просидели с Павлом в пабе, никем не тревожимые, битые два часа, все говорили, говорили. Говорить по-русски с товарищем в Москве, Питере, Сыктывкаре — одно, а в Лондоне совсем другое — утонченное удовольствие, деликатес.

Глеб Горышин / фото FOTObank

Свернуть